Об этом и состоялся наш разговор с эти необычным человеком и художником.
- Николай Владимирович, каким ветром занесло вас в наши края?

- Раньше я был живописцем. Искал красивое место, чтобы было и местом для работы, и дачей для семьи. А эту деревеньку нашел Василий Щетинин, мой друг. Для средней полосы место удивительное. И оно просто потрясло меня. Так близко от Москвы я ничего подобного не видел: тут и река, и высокий берег, и церковь -красота необыкновенная.

- А что привело в авангардное искусство?

- Занимался я, собственно говори, обычным делом, чем занимаются все живописцы, худож-ники. А потом подумал: почему бЬ| не осуществить новый проект, не заняться пейзажным строительством? В принципе, это делают и западные художники. Это искусство, которое идет к людям. Живопись стала неактуальна, я не вижу здесь новых идей, новых форм. Двадцатый век слишком много этим занимался. А мне по моему характеру, нравится то, что активно любят. Быть художником эгоистичным – не по мне. Я хочу, чтобы зритель был еще и участником процесса. Ко-йечно, на сегодняшний; день живопись достаточно спокойное, и сытое дело. А когда Ван Гог писал свои картины, его те же крестьяне палками дубасили. Вот тогда живопись была на пике. А сейчас… Художник – это тот, кто создает новое, то, что до него никто на делал. Вот его задача.

- А вам искусствоведы бирку приклеили?  На полку поставили?

- Еще рано. Мы активно работаем с 2000 года. Мы художники XXI века. Пока только начало, и есть возможность двигаться в разные стороны, что-то сформулировать. Вот раньше я думал, что наши конкретные вещи являются определяющими в том,что есть искусство, а теперь главной становится социальная часть проекта. И если Бог даст здоровья, я придумаю и сделаю Никола-Ленивец деревней художников, это и будет главный памятник. Если местные жители смогут жить за счет искусства и что-то в их жизни изменится, это будут сильно.

- С чего вы начинали?

- Первый проект – он назывался “Снеговики” -мы осуществили в феврале 2000 года. Это был первый опыт массового строительства. Народ нормально отнесся. Сделали 220 снеговиков. Их фотографии имели удивительный успех в Москве у экспертов по искусству. В мае там была такая выставка – Арт-Москва. Это был шок. И я утвердился в мысли: соавторов нужно искать здесь, в деревне. Тем более, что молодежь ничем не занята, а многие никуда не едут на заработки, потому что остаются убежденными сельскими жителями.

Второй проект – сенная башня, она напоминала древневавилонскую. По технологии строительства она близка сельскому человеку: нужно было косить, стоговать… Поставили ее на том же месте, где были снеговики. Скосили там траву и сделали башню. И тогда я заметил, что люди, возвращаясь с работы, смотрели на эту башню и получали эстетическое удовольствие! Конечно, они работали пусть за небольшую, но плату. Но гордость за сделанную работу в них, безусловно, присутствовала. Этот проект тоже имел успех, была пресса. И вот тогда люди стали утверждаться, понимать: продукт, который они делают, социально значимый. Они увидели фотографии с выставок, познакомились с отзывами. Появился каталог, где на фотографиях были и их лица.

Зимой сделали акведук из снега. Потом построили дворец из дров. Впечатление было сильное. Приезжали французские кураторы, наши. Собралась эстетствующая публика самого высокого ранга из Москвы и из-за рубежа. Мы продолжали участвовать в выставках, фотосессиях…

Потом построили телебашню, сплели ее из молодого березняка, который в обилии вырос на здешних полях. Люди залезали наверх, чтобы звонить по телефону, потому что мобильная связь здесь ненадежная. Пока ребята здесь работали, плели телебашню, мы с моим товарищем на юге франции из их материала – виноградной лозы- построили колонну. Назвали “Виноградное дерево”… То есть проектов осуществили много, но сюда, в Никола-Ленивец, широкую публику привлекать трудно, и мне хотелось выехать со своими произведениями поближе к Москве.

Тут случилась Арт-Клязьма, Международный фестиваль современного искусства, и там осуществили самый большой наш проект. Арт-базар назывался. Что мы сделали: на второе лето существования башни посадили на ней тыквы, огурцы, другие вьющиеся растения, и она стала постепенно зарастать. Параллельно с этим делали кибитки. Нашли старые колеса от телег. И, собственно говоря, там построили деревню, которая состояла из легких построек, кибиток. И там был первый опыт, когда наши крестьяне, местные, целый месяц кормили всю Арт-Клязьму своими продуктами, готовили удивительно вкусную пищу. .Это имело просто колоссальный успех. Многие до сих пор помнят.

- А с чего началась традиция так пышно праздновать Масленицу? В Николе это уже стал праздник года.

- Когда башня наша обветшала, лазить на нее стало опасно, ведь строили,на раз, встала проблема ее утилизации. Тогда и пришла идея ее спалить. Это было фантастическое зрелище! Приехала масса народу, было где-то пятьсот машин, автобусы. Деревня никогда не видела такого количества народа. Тут у нас есть такой штатный Герострат, человек, который все сжигает. Это Герман Виноградов, известный московский художник. Его стихия как раз огонь. И теперь он уже любимец публики. Уже спрашивают, будет ли в этот раз на Масленице голый мужик? Будет!

Башня не подкачала -горела красиво. Приехало много журналистов, четыре бригады телевизионщиков. В итоге получилось пафосно, поэтому мы решили продолжить. Конечно, каждый год делать что-то большое просто для сожжения дорого. Но в этом году есть что сжечь. В Третьяковской галерее год простоял наш “Байконур”. Это был проект на тему русского космизма (мы его называем никола-лени-вецким). Такие большие корзины, превращенные в ракеты. Все это было подсвечено, красиво стояло. И вот в этом году мы их будем «запускать в космос», так как Калужская область – родина космонавтики. Так что эту Масленицу мы посвящаем космосу. Ждем большое количество людей, которые будут участвовать в этом перфонмансе.

- Ваши проекты всегда масштабные и достаточно дорогие. Например, в Нижнем Новгороде вы строили самую большую в мире снежную гору… Для этого нужны не только деньги, но и люди.

-  Конечно, только, для перевозки, бывало, заказывали сразу пять фур-длин-номеров.   Деньги   нам дают различные фонды и спонсоры. А люди – это местные жители, они здесь живут, в Звизжах. Местные ребята уже превратились в профессиональных художников. Это команда из 12-15 человек. Сейчас они из Москвы «не вылезают». В этом году все лето там прожили. Сейчас по просьбе Вячеслава Полунина уже в третий раз делаем снеговиков. Четыреста снеговиков на Арбате, у театра Вахтангова, где он проводит гастроли, стоят на потеху москвичам и гостям столицы. Кто-то из деревенских приходит к нам поработать, не оставляя своих дел.

Вообще, я бы хотел привлечь всех, в том числе и местных дам: например, можно создать огромную картину из ткани. Может, они придумают что-то другое. Люди, которые работают в некоммерческом партнерстве «Никола-Ленивец-кие промыслы», уже многое умеют, сами что-то придумывают. Я уже не художник, а скорее куратор этого процесса. Можно говорить о какой-то школе современного искусства, которая начинает здесь действовать. Ведь они многому учатся! Приезжая в Москву, наши крестьяне общаются с художниками, у них меняется отношение к жизни. Какой-то интерес, движение проявляется.

- А что еще вы планируете сделать здесь, в деревне?

-  Сюда мы хотим привлечь лучших архитекторов. Это будет деревня искусства. Уже это место знают! Конечно, это Нью-Васюками попахивает, но уже серьезно проектируется гостиница, думают о генплане застройки, о кафе, ресторане при этой гостинице. Все будет делаться силами местных жителей.

И это, вместе с лэнд-артовскими скульптурами на земле, подтянет сюда народ. Конечно, об этом даже страшно думать, но через силу приходится. Через силу, потому что страшно. Это потребует безумных денег, которыми мы не обладаем, но, может быть, удастся привлечь какие-то фонды. Идет разговор о фонде Патанина. Возможно, Форд что-то даст на школу современного искусства. Потому что посмотреть на все эти произведения, которые будут созданы серьезными архитекторами и художниками, будут приезжать люди из разных мест. Здесь будут мастер-классы, какие-то лекции.

К нам поступают предложения из Карелии, Сибири. В Москве делали две огромные арки над входами в парки. Это был заказ префектуры. У художников разных городов есть свои замыслы. Но мы не можем всюду ездить и строить. Пусть они сами приезжают к нам и учатся. Пусть ходят, смотрят, оставляют деньги.

- В реализации ваших идей занято людей едва ли не больше, чем сейчас работает в соседнем колхозе. Никогда не ассоциировали себя с барином?

- Был такой проект (смеется). Новый Троекуров или барин-самодур. А вообще-то, барин на Руси, в первую очередь, был подвижником. Но даже придуманное барство нужно заработать. Вот когда тех, кто работает со мной, признают в качестве самостоятельных персонажей, тогда и буду греться на солнышке. А может, снова займусь живописью.

Николай Корсаков, Новое Время 22 февраля 2006

Посконные ленд-артисты построили зиккурат из сена, супрематическую башню из поленницы, акведук из снега, телебашню из прутьев и много еще чего. Пока наконец дело не дошло до Большого адронного коллайдера в Люксембурге. О современном крестьянском искусстве Николая Полисского расспросила Елена Федотова.

В: На Западе ленд-арт возник как протест против коммерческого искусства. Можно ли сказать, что русский ленд-арт появился в Никола-Ленивце от лени или просто ради удовольствия?

О: Слишком красивая мысль. Но отчасти — да. Я ведь был живописцем, но в какой-то момент почувствовал, что задыхаюсь, что мои пейзажи ничего не добавляют к тому, что я уже знаю о жизни. И я пошел жить в этот реальный пейзаж. Так все закрутилось и завертелось… Я перестал различать грань между искусством и жизнью. Это было девственно и чисто, как первая любовь, хотя мне тогда было уже сорок лет. С житейской точки зрения это было чистым безумием.

В: Трудно было переквалифицироваться из живописцев в, так скажем, художника объекта?

О: Была сложность только в социальном смысле. Все вопили: что ты делаешь! Или просто смеялись надо мной. Что напрягало, конечно, но все перекрывалось чувством, что мне нужно это делать.

В: Правда, что вашим первым меценатом был сосед по даче?

О: Да, это Игорь Киреев был, состоятельный человек, который меня поддержал по дружбе.

В: Ваши сотрудники действительно живут в Никола-Ленивце?

О: В Никола-Ленивце жили две бабушки и дядя Ваня, великий Дядя Ваня. Сейчас их уже нет в живых. Мои ребята — из соседней деревни Звизжи. Собственно, они сами пришли. Мы с Костей Батынковым задумали проект «Снеговики», слепили трех, потом ударил мороз, и мы уехали. Я попросил авторитетного человека — дядю Юру: «Набери мужиков, чтобы снеговиков лепили, десять рублей за снеговика заплачу», — заранее, конечно, денег не давал. И когда он мне позвонил и сказал, что стоят 200 снеговиков, я совершенно очумел.

В: Чем занимались местные жители до того, как стали с вами работать?

О: Да бог знает чем. У меня команда раньше состояла из профессиональных алкоголиков, абсолютно свободных, которые всегда были готовы помочь за жидкость. А летом помогали дети, которые не прочь были подзаработать.

В: Они чувствуют себя художниками?

О: Конечно, чувствуют, но как-то по-другому, иначе. И для меня это очень ценно. Они все делают спокойно, без лишнего пафоса, без искусственности. Многие никогда не скажут, что они художники, но они знают себе цену, а я стараюсь уберечь их от соблазнов и глупостей богемной жизни.

В: Почему вы решили организовать в Никола-Ленивце фестиваль «АрхСтояние», ведь можно было время от времени делать отдельные проекты?

О: Началось все с эфемерных проектов — снеговики, башня из сена, башня из дров, все это стояло один сезон. Потом мы это весело разбирали и делали что-то новое. Потом нас начали приглашать, а на то время, что мы отсутствовали, деревня оставалась пустой. Я подумал, что стоит пригласить других людей, которые постараются заполнить это пространство, и сразу решил, что это будут архитекторы. Идешь по полю, глядишь, а там павильон Евгения Асса, а тут Бродский, Аввакумов, Григорян, и то, что они не могли сделать в городской архитектуре, могут осуществить здесь. Архитекторы создают свои маленькие шедевры, а крестьяне им в этом помогают, и наступает всеобщее счастье. Признаюсь, идея хорошая, своевременная, но утопичная. Усилиями большой команды фестиваля многое удалось. Стоят хорошие архитектурные объекты, приезжает много народа, машины, автобусы, все радуются и благодарят. Довольны все. Один я в ужасе от того, что натворил. Вместе с хорошими людьми поперла и попса, и это меня ломает.

В: Что такое в данном случае «попса» – гуляния, развлекуха?

О: Да, но и искусство попсовое начинает заползать. И я не могу уже сам руководить: руководят другие, и не всегда я этим доволен. Тут нужно быть тираном. А тираном быть не хочется.

В: Есть ли у «АрхСтояния» перспективы?

О: Непонятно. Последний фестиваль был очень хороший — лучший даже, и я сказал кураторам: «Давайте заканчивайте». Но ребята хотят уже какие-то карьеры делать. Я говорил о состоянии юношеской любви, которое у меня было поначалу, а у этих ребят официальные отношения с Никола-Ленивцем. Это жизнь — неприятная, противная. Я как лирик этим брезгую, и говорю «фе». Как художник я имею право. Потому что я всегда хотел жить в обстановке любви и чего-то настоящего.

В: Почему администрация национального парка «Угра», на территории которого расположена деревня, воспротивилась проведению фестиваля?

О: Директор парка Валерий Петрович Новиков —– милейший человек. Когда я работал там один, он мне даже помогал найти спонсоров. Ему не нравится, что там толпы людей. Он там хочет охранять природу. И когда появились мои молодые бодрые ребята-кураторы и начали хозяйничать на его территории, он резонно возмутился. Но потом они ушли с его территории, и сейчас у нас снова любовь и дружба.

В: Прошлым летом в Никола-Ленивце свой проект делали выпускники и преподаватели Версальской национальной школы ландшафтного искусства. Собираетесь в Версаль с ответным визитом?

О: Ответный визит — это условия гранта Евросоюза, на который делался последний фестиваль. Пока идут переговоры. Естественно, ни у кого нет денег. Я был там — в королевских огородах Версаля. Это все-таки не Никола-Ленивец: огороды сажают с XVII века, поэтому нужно быть очень тактичным. А мне не совсем нравится, что придумали мои молодые кураторы. Они опять соберут много участников, и будет суматоха. Переговоры ведут Юлия Бычкова и Антон Кочуркин, пусть они все решают сами.

В: Трудно искать деньги на проекты?

О: Если я хочу сделать какой-то проект, деньги всегда найду. Я не прошу ничего лишнего.

В: А кто вам помогает?

О: Что-то мы зарабатываем сами. В разное время были разные возможности. Я очень благодарен Нижегородскому ГЦСИ, Анне Гор и Любе Сапрыкиной. Они очень помогли в самом начале нашего пути. Также нам помогали практически все художественные институции Москвы. Проект «Коллайдер» помогли реализовать Институт общественного проектирования и Музей современного искусства Люксембурга Mudam.

В: Не предлагали вам богатые люди сделать проект у себя в загородных имениях?

О: До смешного нет. Были какие-то хамские звонки: не сделаешь ли ты клетки для зоопарка? Я говорю — сделаю, но это потребует денег, я же художник, а не плотник. И звонки прекращаются, когда я называю цену.

В: Сколько приблизительно стоит один проект?

О: За «Лихоборские ворота» и Лианозовский парк я получил пять миллионов. Половину денег я потратил на саму реализацию проекта, другую половину на проект в Воскресенске. На «Коллайдер» ушло более 150 тысяч евро.

В: Как возникла идея вашего «Большого адронного коллайдера»?

О: Музей Mudam в Люксембурге предложил мне сделать проект. Я поехал посмотреть и увидел потрясающее пространство. Огромный зал, как в храме, и что с ним делать, никто не знает. Все, что выставлялось в нем раньше, не соответствовало пространству. Я понял, что проект должен быть грандиозным, да и к нам привыкли, как к «масштабным» художникам. Сначала у меня появилась идея вселенского конструктора, который способен занять любое предлагаемое пространство. «Научная лаборатория» была частью этого проекта. Я не очень внимательно слежу за научными открытиями, но этот большой адронный коллайдер всегда волновал меня как выдающееся дерзновение ученых. Это — сверхнаука, практически чистое искусство.

В: Наш коллайдер — лучший. Потому что он красивый, экологически чистый, хотя и не работает.

О: Я бы не сказал, что он не работает. Он работает как искусство. Мы создавали его, как восторженные дикари, увидевшие что-то сильно поразившее нас. В сущности, все люди воспринимают подобные явления в науке, как дикари. Они поражены ими, боятся их, судачат о них. А мы создали идола, скульптуру коллайдера.

В: Что вам дало участие в архитектурной Венецианской биеннале 2008 года? О: В Венеции надо побывать и успокоиться на этот счет. Главное в нашей поездке, что туда съездили ребята. Представляете, это как полет Гагарина в космос. Мы достойно выступили, нас не ругали, но нам и не дали сделать то, что мы могли. Хотя эту выставку в целом стали ругать, как только ее презентовали (основную часть выставки в павильоне России заняли архитектурные проекты московских девелоперов. — Е.Ф.).

В: Не жалеете, что участвовали в архитектурной биеннале, а не в биеннале искусства?

О: Мне кажется, что я поступил правильно, воспользовавшись этим случаем. Если бы я ждал биеннале искусства, то оказался бы седьмым художником в команде Ольги Свибловой. Сколько можно ждать, пока представится другая возможность? Я не знаю, стану ли я когда-нибудь Кабаковым в сознании искусствоведческих начальников.

В: Вы ощутили официальное признание?

О: С министром культуры Авдеевым у меня был разговор. Он спросил: «Чем тебе помочь, дорогой друг?» Я говорю: «Дайте ребятам грамоты». И он дал — «За огромный вклад в развитие русского искусства». Я их держу у себя. Это охранные грамоты.

В: Кстати, об официальном признании: что вы почувствовали, когда прочитали эссе Владислава Суркова о себе (опубликовано в «Артхронике» №6 за 2008 год)?

О: Я стоял на рынке с полными сумками продуктов: каждый раз везу ребятам тушенку, колбасу. Вдруг раздается телефонный звонок — Марат Гельман. Первый раз в жизни он позвонил сам. И говорит: «Про тебя написал Сурков». Я через какое-то время начинаю что-то понимать, какой Сурков, что такое происходит. Я сказал: «Ты хочешь, чтобы мне теперь никто руки не подал?», а он дальше что-то радостно объясняет. Кроме некоторого ехидства по отношению ко мне и одновременно заискивания, это ничего не дало. Говорят, правда, что он повлиял на этот фонд, который выдал нам грант на коллайдер.

В: Вы вошли в шорт-лист премии Кандинского-2009 в главной номинации, но не получили ее. Обидно было?

О: Когда мне позвонили девочки из Московского музея современного искусства и предложили выдвинуть меня на премию, я сказал: «Валяйте». Я ведь был в «Черном квадрате», два раза выдвигался на «Инновацию» — везде это шорт-лист и везде пролет.

Но лучше в какой-то момент не получить, чем получить по башке, ведь по доброй русской традиции каждого победителя принято приветствовать выкриками «Позор!» У лауреата больше завистников, а мне кажется, что в моем случае как раз все хорошо. И мы в очереди, сукины дети, все стоим. Концептуализму уже 40 лет, пускай и они получат (лауреатом стал концептуалист Вадим Захаров – прим. Артхроника). Очередь — это нормально. И вообще я не представляю себя в роли получателя премии, это не моя трудовая стезя. Крестьяне и халява – вещи несовместимые.

В: Многие ведь болели за вас.

В такие моменты понимаешь, что не зря что-то делаешь. Поэтому я свою премию получил. В жизни я уже ничего не боюсь — не юноша. Единственное, что меня беспокоит, это ответственность перед ребятами. Это как с крепостными. Все очень похоже. Я ведь вытащил их из естественной экологии, в которой ничего хорошего уже нет. Я помог им приподняться, а что дальше?

В: Это социальный проект — вы ведь им зарплату платите.

О: Но в то же время я предлагаю им соблазны. Они жили бы в своем ужасе, но устроились бы как-то. Кто — трактористом, кто — охранником, кто — ментом. А теперь они читают про себя, в телевизоре видят, а потом опять в грязь? Я не вечный. Но мне хочется, чтобы они смогли прожить и без меня, своей артелью, промыслами.

В: Будем говорить про митьков? Это ведь часть вашей биографии до Никола-Ленивца. Или это запретная тема? Многие бывшие митьки совсем не хотят вспоминать прошлое.

О: Неужели о митьках помнят? Митьки — это веселая пьяная юность, я о ней не жалею. Но, конечно, сейчас говорить о митьках можно только в историческом контексте.

Я был главой московской фракции. Знаете — Минин, Пожарский, Полисский, Батынков… Когда мы, москвичи, появились, питерские митьки решили, что нужно занять оборону. У них были большие планы относительно утверждения собственного величия. Митьки, конечно, не собирались победить весь мир, но очень рассчитывали, что именно так и произойдет. Поэтому им все время нужно было быть в Москве. Мы, в свою очередь, пытались устроить революцию, Митьку (Дмитрия Шагина. — Е.Ф.) превратить в английскую королеву и захватить власть. Я счастлив, что Митя не поддался на мои притязания править митьками по типу серого кардинала. Не согласился на роль английской королевы. Я ему очень благодарен, что занялся собственной жизнью.

А Митька сейчас — единственный профессиональный пенсионер митьковского движения, который пользуется благами от митьковства. Митьки ведь обезличенные — знамениты только Шагин и Шинкарев. Что от митьков осталось? Кое-какая графика Голубева да литературные произведения Володи Шинкарева. Легенда осталась. Но материального подтверждения нету. Искусства митьки не создали.

В: Почему эта история изжила себя, из-за амбиций?

О: Время изменилось. Кто такой митек? Дурашливый раздолбай. Митек — это герой 1980–1990-х. У Володи Шинкарева было все сказано: «На красный террор ответим белой горячкой».

В: Когда вы почувствовали, что с митьками вам не по пути?

О: На деньги Марата Гельмана была сделана акция «Митьковская елочка» неподалеку от Красной площади. Митьки как раз в то время жили в гостинице «Москва» и решили, что москвичи зарвались и надо им прислать черную метку. И действительно прислали: Сереже Лобанову, директору митьков, сказали, что увольняют его, и он не имеет больше права называться митьком. В этот момент я сказал: «Все, ребята».

В: Трудно далось расставание?

О: Я был молодой тогда, что ли, мне казалось, что все впереди. Я же художник XXI века, с 2000 года веду свое летоисчисление. Я идеалист. Хотя по прошествии времени мне предъявляют претензии, что я слишком все рационально выстроил. Но я никогда не выстраивал ни свою жизнь, ни карьеру. Конечно, нужно свою жизнь придумать так, чтобы гармонично получилось со старостью и с деньгами.

В: Вы думаете о старости?

О: Я думаю, что ее особо не будет. Есть все-таки такой план — упасть стоя. Я не мыслю себя в забвении, дряхлости, просто не хватит времени. На старость я пока не выделяю никаких ресурсов.

Наши лесные братья
Традиция современных пленэров, или оупен-эйров, как их называют на музыкальный лад, в русском искусстве давняя и живучая. Это искусство так и хочется назвать на западный манер: land art, earthworks или public landscape. Однако заимствованные термины плохо приживаются на российской почве, да и сами стоящие за ними идеи приносят совершенно другие плоды.

Но мостик от родных осин к западноевропейским перекинуть можно.

То, чем в калужских краях занимается Николай Полисский и Ко, напоминает работы тех, кто увлечен «художественным лесничеством» на севере Англии, в графстве Камбрия. Речь идет о Гриздайльском лесе, в котором с 1977 года на площади в 4 тыс. га поработало около 30 британских художников. В разное время они показали там более 60 произведений. Задолго до николаленивецкой артели Ричард Хэррис, Дэвид Нэш и Энди Годсуорси присягнули на верность принципу «не навреди природе», пользуясь исключительно подручными лесными материалами. Как комментирует английский художник Фрэнсис Карр: «Замысел Гриздайльского леса, как и вообще природных лесных массивов, предполагает постоянное изменение, обновление. По мере того как одни скульптуры подвергаются естественному разрушению, другие устанавливаются». Сходство с Никола Ленивцем, разумеется, бросается в глаза. Но вот любопытно, согласились бы британские «лесники» признать своими Полисского и Ко? Не сочли бы они калужские монументальные башни, возведенные с российским размахом, слишком некорректными по отношению к природе, слишком архитектурными на вид?

Михаил Боде

Елена Федотова, Артхроника №2, 2010

Николай Полисский : Мы не любим называть это место дачей, мы его называем либо Никола-Ленивец, либо просто деревня, но чаще всего Никола-Ленивец. Я всегда, с самого детства любил природу, дикую, затерянную. Но нужно было учиться, я много времени провел в городе, а потом притяжение природы стало самым главным, и поэтому в какой-то момент я стал писать пейзажи.

ДА: Никола-Ленивец стал главным местом работы ?

Константин Батынков: Неоспоримо.

НП: Конечно.

ДА: В чем важность этого места ?

НП: Это место очень сильное, типичное для русского пейзажа, холмистое, с поворотом реки, с церквушкой на высоком берегу. Классический русский пейзаж живописи 19-го века, который мне бы хотелось изобразить в более современной форме.

ДА: Это проект художника ?

НП: В классической русской картине мне хотелось сделать что-то новое, принадлежащее новым ощущениям современного искусства. Думаю, мне это не удалось в живописи, но когда мы начали строить в реальном пространстве, появилось что-то интересное.

ДА: Как родились проекты пейзажного строительства ?

НП: Можно сказать, что все началось со снеговиков. Бесконечный снег в бескрайних просторах – основной русский материал, нам захотелось что-нибудь из него сделать. Мы решили налепить снеговиков, но в большом количестве, и они стали личностями, индивидуумами.

ДА: Константин тоже принимал участие ?

КБ: Я занимался другими делами.

ДА: Вы вдвоем подписали этот проект, как и другие…

НП: В Москве мы много говорим с Костей, обо всем, постоянно… Костя – это человек, с которым я обсуждаю все проекты. Это поддержка, советы. Он сделал серию портретов снеговиков. В этом проекте участвовал и С. Лобанов.

ДА. Что для вас представляют снеговики ?

КБ: Это прообраз, архетип.

НП: Первая мысль человека, когда он видит первый снег, – сделать снеговика; и все делают снеговиков, от мала до велика. Народная забава. Это нравится всем. Это скульптура, существующая во всех северных странах. Наш опыт в том, что мы их наделали в огромном количестве. Можно их сравнивать. Это огромные куклы, живые скульптуры, чей век недолог, чья жизнь напоминает человеческую: рождение, различные условия жизни и естественная смерть.

ДА: Кому пришла идея о снеговиках ?

КБ: Николаю. В Нижнем Новгороде.

НП: Действительно, мы были в Нижнем Новгороде и думали, что бы такого сделать с этим снегом, которого везде навалом. Когда снеговики были сделаны, снег стаял, трава, что мы скосили с дядей Ваней, летом выросла, мы снова оказались перед той же землей, перед тем же пространством, и нам пришла идея использовать траву. Что можно сделать из травы ? Большой стог сена. Мы захотели сделать огромный стог, заставляющий думать об архаичной архитектуре. Таким образом появилась данная форма, пришла идея зиккурата. Форма была продиктована материалом; когда мы начали строить, то пришли к выводу, что невозможно сделать иначе. Только восходя по спирали можно было добавлять все больше и больше сена.

ДА: Сколько человек работало над конструкцией ?

НП: В каталоге мы упоминаем сто человек. У нас была группа косарей. Иван Васильевич начал помогать мне первым. Скошенное нами сено гнило, постоянно шел дождь. Мы были в отчаянии, ничего не получалось. Потом подошли другие помощники, стали косить вместе с нами, затем жители соседней деревни приходили помогать нам просто по-дружески. Они все перечислены в каталоге.

ДА: Почему они согласились делать эту работу ?

НП: Конечно, наше присутствие как художников, известных здесь уже давно, сыграло свою роль. Когда мы организуем какое-то мероприятие и приглашаем людей, то они приходят, думая, что будет интересно. Действительно, это коллективное усилие; когда произведение закончено, все счастливы. Мы фотографируемся, приезжают родственники и друзья посмотреть, что было создано группой. Тот факт, что событие будет отражено в газетах, журналах и на телевидении, доставляет удовольствие этим людям, чей труд был признан обществом. Это самое важное.

КБ: Особенно на фоне разрушения общества.

ДА: Они делают эту работу не для того, чтобы увидеть свою фотографию в газете ?

НП: Разумеется. Они знают, что может быть, о них напишут. В какой-то мере, если бы мы не были уверены в интересе публики, мы не смогли бы собрать столько народу.

ДА: Что их заинтересовало в постройке этих башен ?

НП: Удивительное, необычное событие. В русских деревнях мало что происходит, в отличие от городов. Люди приходят, чтобы получить новые впечатления, познать абсолютно новый опыт.

КБ: В ход идет воображение, энтузиазм.

ДА: Когда вы попросили помогавших вам людей сделать работу, ненужную с точки зрения обычных потребностей деревни, как они отреагировали ?

НП: Речь идет о ситуации, затрагивающей определение искусства. Мы создаем что-то совершенно не нужное. Изначально было сказано, что все делается ради искусства, без всякого практического смысла. Все знали, что мы заготавливаем сено не для кормежки скота, а для создания произведения искусства. Косить, ворошить, собирать в копны -обычные для них действия. Но с нами они знают, что, несмотря на привычную форму, это не обычная работа крестьянина. Они используют привычные движения, чтобы создать произведение искусства, они создают его ради красоты, ради эстетики. Тоже самое можно сказать и о второй башне, из поленьев.

ДА: Почему вы отказались от предложения создать башню в Москве ?

НП: Как только она выйдет из своего контекста, своей естественной среды, она потеряет свое влияние, она даже не будет красивой. Думаю, что жители городов могут найти интерес в подобных объектах только в деревенском контексте.

КБ: Существует еще вопрос масштабов, взаимоотношения с пространством,с местом.

ДА: То есть ?

НП: Мне кажется, что современное искусство слишком удалено от природы, от представления в крупных масштабах, оно слишком элитное. Оно погрязло в типично городских проблемах. Какследствие, люди хотят видеть что-то новое, встретить других людей, быть в контакте с “народом” так сказать.

ДА: Кажется, вы дорожите эфемерностью ваших конструкций, даже башни из дерева, которая могла бы продержаться дольше, чем стог сена.

НП: Да, потому что я хотел оставить эту землю в том виде, в котором она существует тысячелетия. Я не хочу ничего менять здесь, все мне нравится. Я могу вносить изменения, делать из этого картины, документы, но я все верну в первоначальный вид.

ДА: Что вы хотите показать в ваших фотографиях ?

НП: Для меня это документы, которые должны быть как можно более четкими и ясными, чтобы люди поняли, что произошло. Произведение искусства ? Это реальный объект, увиденный людьми, которые будут вспоминать о нем, а также фотографии, которые посмотрят другие люди и все представят с их помощью. Мне кажется, что произведение находится в памяти людей в обоих случаях. Можно повторить акцию, как со снеговиками, – в этом году мы будем лепить в третий раз, потому что они всем нравятся. ДА: Виды башни из сена очень необычные, вы ее фотографировали, как будто это Тадж Махал.

НП: Когда мы начали строить этот объект, нам хотелось, чтобы он получился таким, как мы его задумали. Во время изготовления он был несколько изменен по техническим соображениям. До самого конца мы не понимали, на что он похож. Как только башня была закончена, я обошел вокруг нее и увидел все изменения, происходившие день за днем в природе. “Чаша” в которой находилась башня, показывала ее каждый раз по-новому, изменяла представление о ней. Туман, солнце или тень предлагали новое, красивое, экспрессивное; природа подсказывала, что нужно видеть и фотографировать.

ДА: У меня создается впечатление, что фотографировал художник.

НП: А так и есть. Природа настолько богата в этом районе, настолько разнообразна, что мне кажется, я за последний год получил такое богатство видов, какого у меня не было за все годы, что я рисовал.

ДА: Ваши фотографии напоминают, с одной стороны, изображение пейзажа по романтическим моделям, а с другой стороны, портреты
жизнерадостных крестьян, как в произведениях русских живописцев 19-го века.

НП: Здесь есть все. Русский пейзаж со стогом сена, виды стога с близкого расстояния, шумерская архитектура и все эти люди, делающие свою работу, и создающие удивительную форму зиккурата… Все эти элементы, соединенные воедино, представляют интерес.

ДА: Признаете ли вы сходство ваших фотографий с живописью, изображающей идиллический крестьянский мир ?

НП: Да. Я ее совсем не отвергаю. Все как в тех картинах, только совсем другой способ изображения.

ДА: Есть некоторая доля юмора в этой работе…

НП: Конечно, башня, напоминающая шумерскую архитектуру в русском пейзаже выглядит смешно. Григорий Ревзин, архитектурный критик, назвал свою статью о нашей башне “Россия – родина зиккуратов”.

ДА: А изображение счастливых улыбающихся крестьян после изнурительного трудового дня ?

НП: Когда я фотографировал, то не просил улыбаться специально, они позировали совершенно естественно. Конечно,случались сложные дни, но совсем изнуряющих не было. Подобное совместное усилие типично для России. Если европейский мир более индивидуалистичен, то в России крестьянская община продолжала свое существование в колхозах, хотя и в иной форме. Общинное усилие, не для того, чтоб заработать на хлеб, но чтобы быть вместе, создать странный объект. Все участники были очень счастливы. Когда они поднимались на холм в конце дня, они оглядывались и отмечали, что вчера уже было красиво, но сегодня еще лучше. Они ждали фотографий, а потом внимательно изучали их, после работы, несмотря на усталость.

ДА: Понятно, что такая работа возможна только в группе людей, готовых на нее. Ваша позиция отличается от позиции художника, находящегося в одиночестве в своей мастерской. Когда стала возможна такая коллективная работа ?

НП: Для меня очень важно работать с кем-нибудь. Снеговики появились как совместная акция 22-23 февраля 2000 года. С башней из сена оказалось сложнее. Мало кто думал, что такая совсем новая идея заинтересует кого-либо. Я ходил косить один, но я не умею косить
хорошо, потом освободился дядя Ваня, и мы косили вдвоем, потом целой группой, – так стало веселее. А когда к нам присоединились другие люди, все ускорилось, у нас появилась надежда закончить башню, мы больше не зависели от капризов погоды.

ДА: Полученное вами образование весьма далеко от того, чем вы сейчас занимаетесь.

НП: Мне кажется, что полученное мною образование мало что приносит современному художнику, оно дает общие ориентиры в искусстве, элементы оценки, но не показывает, куда идти. Поэтому мы ищем этот путь, находя или не находя его, всю свою жизнь.

ДА: Как вы перешли от живописи к коллективному творчеству ?

НП: Я понял, что живопись не приносит мне того, что я ищу. Рисуя это пространство, я понял, что мне нужно работать в этом реальном пространстве, ставшим моей мастерской, моей лабораторией.

ДА: Но до снеговиков и башен вы работали с Митьками ?

НП: Первые выставки Митьков объединяли художников. Индивидуальные работы представлялись на групповых выставках. Потом появились темы, над которыми работали художники. Последним совместным творением Митьков стала Елка. Под Новый год на Манежной площади в Москве все Митьки, одетые в тельняшки, создали человеческую пирамиду, подобие елки, перед огромной толпой. Настоящий праздник. Поздравительная открытка, которую мы сделали для галереи Гельмана.

ДА: Сколько человек входило в эту группу ? Они все из Москвы ?

НП: Это группа из Санкт-Петербурга, точный список существует, но среди самых активных десять или одиннадцать человек. Среди москвичей были Костя Батынков, Вася Флоренский, Вася Щетинин и я.

ДА: Группа больше не существует ?

НП: Теперь каждый работает сам, индивидуально. Все доказали, что они личности, и каждый работает для себя.

ДА: Елка была вашим первым коллективным опытом ?

НП: Думаю, что для меня да.

ДА: Было ли вам интересно участвовать в акциях этой группы ?

НП: Конечно. Кроме совместной акции существует также коллективная идеология, которую я всегда использую, идеология народа, доброты, хорошего отношения к людям. Мне, как и всем Митькам, это нравилось. Эта идеология строилась на отображении в картинах русского сознания, коллективизма, общительности, таких коллективных моментов, как ночные посиделки и пьянки, но снова мы возвращаемся к понятию общины.

ДА: Как вы познакомились ?

НП: Со многими из них я вместе учился. Они объединились в середине восьмидесятых. Название Митьки происходит от имени Дмитрий, от его уменьшительной формы Митя, Митек. Важным персонажем, лидером группы, который послужил прототипом образа Митька, стал Дмитрий Шагин. Именно его имя использовалось в названии группы. Вся идеология Митьков – это идеология русского парня, симпатичного и доброго, беззлобного, но хитроватого, милого, который умеет найти общий язык со всем миром и использует его с большой и нежной любовью. Все друг друга называли уменьшительными именами или “зайчик мой” Владимир Шинкарев, идеолог группы, написал книгу под названием “Митьки” она пользовалась большой популярностью. Эта группа художников породила массовое движение молодежи, отличное от движений хиппи и панков, пришедших с запада. Это было народное движение. В девяностых годах митьковский персонаж был очень популярен. В советское время Митьки не были диссидентами, они не боролись против власти, но были внутренней оппозицией, как негодяи, не участвующие в социальной жизни, не состоящие ни в комсомоле, ни в партии. Они это все саботировали и не участвовали.

ДА: Все это происходило в художественном мире ?

НП: Да, и как следствие, нужно делать различие между массовым молодежным движением и группой художников. Художники принадлежали скорее традиционной франко-русской школе живописи. Исходя из импрессионизма, они практиковали не совсем современную живопись яркими красками; но их жизнь, их состояние, их отношение оказались активными “в области пассивности’.’ Смешно так говорить, но они были большими мастерами пассивности в отношении советского образа жизни. В момент Перестройки образ Митьков очень понравился молодежи, все читали книгу Шинкарева, организовывались большие выставки, ко всему примешивался рок-н-ролл, Гребенщиков, Цой и другие были близки к группе… В Санкт-Петербурге художественный мир совсем узкий. А любовь Митьков к морякам! Митьки носили морскую тельняшку, но не были милитаристами, и у них начисто отсутствовала
националистическая идеология. Русский тип, но без национализма. Вот что значит Митьки. Симпатичный образ русского парня.

ДА: Дружба – одно из обстоятельств, позволяющих работать сегодня ?

НП: Для меня важен интерес людей и их помощь. Мы совершаем совместное действие. Они мне помогают, и я стараюсь помогать им в их жизни, когда могу. Мы разделяем жизнь, живем бок о бок на этой территории. Они все меня знают. Если интерес к тому, что мы делаем, увеличится, то он может принести им и материальное благополучие.

ДА: Не кажется ли вам, что еще и социальные и политические условия позволили осуществление этой новой работы после живописи ?

НП: Самое важное то, что художники находят свой путь. Надеюсь, что найденный мною путь прямой, несколько этапов позволили мне попасть туда, где я сейчас нахожусь.

ДА: Какие этапы ?

НП: Моя юность, учеба, живопись, потом Никола-Ленивец. Вася Щетинин нашел его и пригласил меня туда в 1989 году. Вот уже двенадцать лет все отношения завязываются здесь. Мне бы хотелось, чтобы это место оставалось важным не только для меня, но и для нашего совместного творчества. Пусть художники, разделяющие наши идеи, приезжают работать сюда.

ДА: Вы в скором времени собираетесь построить третью башню ?

НП: Первая башня была из травы, из сена, традиционного коровьего корма, поэтому между собой мы ее называем “кормовая” Вторая башня из дерева -”энергетическая” это традиционная русская энергия, и никто не знает, сколько десятков и сотен лет в деревнях буду использовать дрова как основной источник тепла. Третью сделаем из лозы, как корзину. Силуэт будет напоминать Эйфелеву башню и радио-башню Шухова. Шухов задумал ее в форме корзины для бумаг. Он поставил одну корзину на другую, и таким образом родилась гениальная инженерная конструкция. Мы тоже сконструируем теле-и информационную башню, из плетеной лозы. Поставим ее в лесу, подведем электричество, установим телевизоры, может быть, компьютеры. Мы думаем начинить эту конструкцию техникой. Поставим антенну, чтобы ловить радиоволны, и будем там смотреть телевизор.

ДА: Это полезно ?

НП: Да, потому что на самом деле, акция притянет внимание к этому месту. Очень важно, чтобы о нас написали в районной прессе Калужской области, мы надеемся на позитивные последствия для будущего людей, живущих здесь, чтобы их жизнь стала немного легче.

Интервью – Доминик Абенсур, Перевод – Ольга Махрова. Никола-Ленивец, Декабрь 2001 г.

В полях виднелись косари Малевича. Объект “Позолоченный телец” наконец нашел целевую аудиторию — вокруг паслось стадо коров. Мерцало табло вылетов — группа Electroboutique поставила в чаще свой “Воздушный порт”. С цветущего гречишного поля “Ротонда” Александра Бродского светилась галереей сквозных окошек над 20 обшарпанными дверями.

Перед обещанным ввечеру извержением вулкана градирни с ее автором и основателем ленд-арта в России — Николаем Полисским встретилась Вероника Хлебникова.

После перерыва “Архстояние” вновь выставляет вашу работу — “Гиперболоидную градирню”.

Она ровесница фестиваля (с июня 2006 года) и стоит на замечательном месте — примерно золотое сечение открытого пространства и скрытого лесного. Место требовало вертикали, начали прорубать, появился материал. Что получится, не знали и плели без каркаса, как природный объект — растет себе и растет. Вдруг “Градирня” начала падать. Катастрофически. Тогда мы поставили контрфорсы и поняли, что это улучшает ее образ. “Градирня” стала вдруг невероятно мне нравиться. Она стала красивой, какой-то решительно энергичной. Когда приехали французские ландшафтники, они к ней привязали центральную аллею.

Какова ее философия?

Это тип инженерного сооружения, труба ТЭЦ, где происходит конденсирование влаги, выходит лишний пар. На самом-то деле вид у них ужасающий, когда они бетонные. Их пытаются красить, но это еще хуже.

А мы сплели ее из мелкой лозы. Она изумительным образом дымит и отчасти похожа на вулкан.

Вы все еще ее любите?

Я полюбил ее заново, потому что она, как истинная женщина, потребовала к себе внимания. Раньше я не тратил на нее душевных сил. А за эти три месяца она нас измучила, отобрала кучу денег. Теперь она наш любимый объект. Если долго не проживет, ведь это ее вторая жизнь после хирургического вмешательства, то на Масленицу мы отправим ее в мир иной.

Сожжете?

Посмотрим, хотя мне очень не хочется Маслениц. Я ругаю здешнюю Масленицу, как совершенно бездарное, глупейшее явление. В 2005 году я понял, что нужно убирать нашу “Эйфелеву башню”. Разбирать ее было сложно, и мы решили славно ее сжечь. Позвали нашего штатного Герострата, который у нас все сжигает, — Германа Виноградова. И башня очень красиво, пафосно исчезла. Народу так это понравилось, что превратилось в традицию: соорудили какую-то бабу и сожгли, это была тоска зеленая. А потом какие-то архитекторы сделали что-то невнятное, и стала заползать эта народная составляющая: песни про Масленицу, лазание по столбам. Местные очень все это любят и будут на этом настаивать, но мне кажется, что это надо куда-то переносить из Николы-Ленивца. Так как у нас народ добрый, он все поедает. Ну, блинов поест, самогону попьет. А для искусства Масленица потеряна, если нет объекта, который будет хорошо гореть.

“Архстояние” стало календарной повинностью?

Пока нет. Но зимой мне казалось, что все, это конец. Что всех все устраивает: много народу, власти довольны. Хоть собирай манатки и с ребятами из артели уходи отсюда, потому что я в одиночестве.

Что утратилось?

Той зимой утратился самый главный смысл — искусство. Здесь же все делается для того, чтобы человек получил несказанное удовольствие от невиданного, от чуда. Не всюду выходит.

Зависит от гения места?

Гений места у нас был дядя Ваня, он умер. Дядя Ваня Соколов был первым моим другом и соратником.

Он был последним жителем деревни. В Звизжах еще живут, а в Николе-Ленивце уже одни приезжие. Все начало теряться зимой. Но в этом фестивале я участвую, потому что приглашены очень приличные художники и мне очень нравится. У меня опять появилась надежда. Я не какой-нибудь профессиональный скандалист, я просто считаю, что нельзя разрушать святое, прежде всего нашу работу по созданию ленд-арта.

Вы работаете с объектами, теперь ваши французские коллеги из “Ателье 710″ занялись пространством. Как они вам?

Очень нравятся. Видимо, пришло время как-то структурировать это пространство. Оно так легко сделано французами, так природно, даже незаметно, что здесь кто-то поработал. Они очень тактично и грамотно создали структуру. Можно, конечно, сидеть в диком лесу, но в него не войти, пространство не чувствуется, оно короткое, ты упираешься в дорогу или лес и дальше — никак. Мне и самому хотелось прорубать небольшие экологичные тропы, по которым можно перейти и увидеть что-то. Здесь от “Ротонды” Бродского я впервые увидел деревню с такой точки. Очень красиво.

Объекты Бродского и ваши — штучная работа. Пространство, освоенное французскими дизайнерами, рассчитано на массовый масштаб. Вам важны отвод пространства от Николы-Ленивца, перенос Маслениц в отведенные для них места?

Безусловно. Прежде всего таково желание национального парка “Угра”. Французы работают уже на сельскохозяйственных угодьях. Я разговаривал с директором парка, он теперь спокоен, его требование уйти с особо охраняемых территорий выполнено.

То есть лабораторная площадка для арт-проектов и новая, досуговая часть корректно разведены?

Я бы не хотел здесь досуговой части, есть опасность, что дизайн заползет и сюда. Тут тоже должен быть жесточайший контроль экспертов. Есть силы, которые не так брезгливы, как я. Могут договориться с властью, а власть не обязана понимать эти тонкости. Здесь может быть выставочный зал, где кроме Бродского могут быть один-два объекта — Григоряна, Аввакумова, Бернаскони.

Я был бы счастлив, если бы сюда поставил что-нибудь Бюрен, один из дембелей французского искусства. Моя художественная деятельность не связана с фестивалем. Мы с ребятами ездим по всему миру на отхожие промыслы. Вот, пригласили во Францию, в Шамбор, замок на Луаре, делать в парке огромный проект.

Похоже, здесь у французов случилась эйфория, ведь в Европе каждый кусок земли утилизирован, а тут — прорва.

Безусловно! Они торчат, просто как ломы… Они в трансе от этой буйной природы, никем не задействованной. Я сейчас ездил на Селигер, проехал по Тверской губернии, все зарастает — людей нет, средств нет. По дорогам машины не ездят, невозможно — одни кочки. Здесь тоже поля, заросшие совсем недавно. Советские поля, которые раньше корчевали, сейчас все зарастают. Нужно быть фанатичным вегетарианцем, чтобы беречь эту поросль. В России не было ленд-арта никогда. Невозможно было выйти в поле и что-нибудь поставить. А теперь у нас колхоз превратился в артистический. Наши французы сажают там гречиху вперемежку с горчицей, потому что это красивое поле. То есть они для красоты сажают.

В случае Николы-Ленивца архитектура и смирение — вещи совместные?

У моего друга Саши Флоренского есть целая серия “Смиренная архитектура”. Я бы не сказал, что здесь должна быть смиренная, ну как философия смирения, архитектура.

Должна быть умная, не большая, не горделивая архитектура. Мне очень важна органика. Архитектурные объекты могут друг с другом диссонировать, но они не должны мешать друг другу. Настоящая архитектура — это философия жизни. Вот у Бродского заходишь — сразу куча мыслей. Это очень умно. А дизайн же холодный! Он набирает намоленность, когда на нем человек лет 30 посидит. Новый дизайн может быть красивым или нет, но это не категория искусства, где красота — не главное, и красота другая, более сложная. Весь мир — сплошной дизайн, здесь бы его не хотелось. В природе есть тропы к водопою, но нет прагматики организации пространства ради самого принципа. Зачем нужен дизайн пространства там, где нет инфраструктуры?

Разве одним муравьям можно жить в природе? Человеку тоже надо. Кабаны-то ходят везде, а человек уже не пройдет. Мне хотелось пройти через лес быстро, лень его обходить. И всем лень. Первую аллею прорубил здесь я — у градирни. Теперь — французы. Создано ощущение пространства — познавательное дело. В природе и так все красиво, но глаз то замыливается. Смотришь, а не впечатляет. Стоит поставить объект, и он привлечет внимание к созерцанию природы. То же с дорожками, которые на самом деле те же муравьиные, только человеческие.

Как вы видите взаимодействие территорий “Архстояния”?

На прежнем месте не надо больше ничего ставить, только вычищать. Точечно и тактично размещать только проверенные объекты. На новом месте — все то же самое, только чуть больше риска. Не должно быть амбиций. Амбиции — в соседнюю деревню, устроить там дизайнерский “Диснейленд”, поить, кормить, горки-качельки. Мы качели тоже делаем, но они у нас не дебильные. Дизайн — это не здесь. Все должно быть тонко и изящно.

Газета GZT.RU / Вероника Хлебникова

— Вы-то сами знаете, как выглядит адронный коллайдер?

— Я изучал вопрос, но для меня это не важно. Важен пафос, что вот ученые, они дерзнули на такое дело, и никто не знает, что получится, то ли прорыв в миросозерцании — как произошла Вселенная, а может, пойдет цепная реакция и все гикнется, конец света. В чем-то большом всегда должен быть момент риска.

— И вы с крестьянами изображаете ученых?

— Да, мы ученые, но из деревни. Ну что поделаешь, мы в лесу живем, но хотим делать что-то важное и главное. Мы идем в лес и делаем коллайдер — что-то невероятно пафосное. Ну все делают коллайдер, почему мы не можем?

— Вы уже строили Байконур.

— Ну да, мы с чего начали — завели армию снеговиков, потом зиккурат из сена. Все, что мы захотим, мы себе сделаем. Хотим Эйфелеву башню — делаем, хотим акведук — делаем, Байконур — пожалуйста.

— Расскажите про людей, которые с вами работают.

— Это артель “Никола-Ленивецкие промыслы”. Мы тут, в Европе, на отхожем промысле. Я никого специально не приглашаю, они сами ко мне приходят — есть уже постоянный состав. Сейчас у нас работает 12-15 человек. Если большая тема, я даю эскиз, но есть участки, которые они делают полностью самостоятельно. Они уже опытные художники. Есть такой Леха, любит делать скульптуры — он пластически одаренный человек, и я уже практически не слежу за ним, он пашет сам, я только даю мотивацию.

— Вы платите им стипендию?

— Да, конечно, они же профессионалы, живут на это семьями. Но как я это делаю, объяснить не могу, с божьей помощью, как говорится.

— Они как-то обучались?

— Я ничего не умею — даже корзины плести, они ничего не умеют, все заново, вместе обучаемся. Сейчас в деревне даже косы никто отбить не может, потому как приучены к плохой технике — они все умеют чинить плохие советские машины. Так что все происходит смекалкой и силой. Вот в Венеции (в прошлом году Полисский участвовал в архитектурной биеннале.— “Ъ”) японцы не могли перенести камень — придумывали какие-то технологии. Мои мужики подошли, взяли и за три секунды перенесли, куда надо. Сметка осталась, потому что у нас жизнь такая.

Милена Орлова
Газета «Коммерсантъ» № 82/В(4137) от 12.05.2009

На Западе лэнд-арт – земляное или ландшафтное искусство – уже практически классика. Зародившись почти шестьдесят лет назад в Англии, свою истинную родину оно обрело в Америке, где в середине прошлого века еще оставалось много свободной, ничем не занятой земли. Имена создателей шедевров «искусства от земли» – Смиттсона, Нэша, Голсуорси – известны во всем мире, а объекты Грисдальского парка в Англии давно стали классикой жанра.

В России же все только начинается. И дикой природы, и материала для создания арт-объектов под открытым небом у нас предостаточно. Хотя использовать их как материал для создания художественных ценностей мало кому приходило в голову. До сих пор. Художника и скульптора Николая Полисского вполне можно назвать первым русским лэнд-артистом. И сегодня с уверенностью можно сказать – в России лэнд-арт есть!

Этот эксперимент уже давно вышел за рамки локальных работ одного человека. Ежегодные фестивали в Никола-Ленивце, многочисленные работы и перфомансы на самых разнообразных мероприятиях – от однодневной акции «Парк на один день» до заграничных гастролей в Европе подтверждают состоятельность притязаний «Полиссикий и Ко». Востребован лэнд-арт и в Подмосковье – работы Полисского и его артельщиков можно встретить и на первом шоу дизайнеров, которое проводилось недавно в «Павловской слободе»; и на Балу дикой природы в Ле Меридеан Кантри Клаб, и, конечно, на предстоящем фестивале «Арх-стояние».

- Николай, каковы, на ваш взгляд, перспективы лэнд-арта в России?

- Я думаю, перспективы есть. Хотя бы потому, что просторы у нас такие, что позволяют забабахать любые арт-объекты под открытым небом. Это огромные богатства, как в плане масштаба свободной территории, так и в плане обилия подходящего материала. Единственно, чего не хватает, так это готовности общества. Далеко не все понимают, что такое лэнд-арт и для чего он нужен. Поэтому и спонсоров под какие-то крупные проекты найти не просто. Ведь, как и любое пространственное искусство, это довольно дорого стоит.

Не всегда понимает идею лэнд-арта и зритель. Хотя в основном людям нравится то, что они видят. Просто, как и все новое, пока это искусство вызывает некое удивление и скепсис. Хотя со временем, когда возникнет мода на эти неожиданные проекты, все встанет на свои места.

- Какой материал вы предпочитаете использовать, создавая свои работы?

- Материалы природные и восстанавливаемые. Дерево, лоза, сухой тростник, солома, сосновые шишки … В идеале, материал должен совершать круговорот из природы в природу же.

Я лично не люблю металл. Мне кажется, что это уже вчерашний день. Слишком часто он используется, слишком много из него делается самых разнообразных работ – от гениальных инсталляций до халтурных поделок. Я думаю, что объекты лэнд-арта не должны создаваться на века. Они должны обновляться, заменяться чем-то другим, трансформироваться или «переезжать» в другое место. Все, даже самые необычные вещи со временем приедаются, да и художнику всегда хочется чего-то нового.

- На ваш взгляд человек, занимающийся лэнд-артом сегодня, – больше художник или дизайнер?

- Я думаю, художник. Так всегда бывает. Сначала художники создают нечто единичное и интересное. Какой-то концепт. Поэтому любое произведение искусства дорого стоит. Оно единственно и неповторимо. В нем присутствует сам творец, его энергия и жизненная сила.

А потом уже дизайнеры берут это за образец и создают некий шаблон, который можно использовать в массовом производстве. Конечно, есть дизайнеры-художники, и то, что исходит от них – всегда талантливо и гениально. Но это – исключение, лишь подтверждающее правило.

- Как человек становится лэнд-артистом? Этому где-нибудь можно научиться?

- Пока нигде. В принципе, человек с базовым образованием – архитектурным или художественным – вполне может освоить эту область, если есть к ней интерес. И у меня в этой сфере образование не было систематическим. Я не ставил перед собой задачи заняться лэнд-артом. Просто я всегда любил природу, и мне нравилось работать с пространственными формами. В том, чем я занимаюсь сегодня, оба моих предпочтения удалось объединить.

- На ваш взгляд, лэнд-арт должен стать массовым искусством или оставаться на уровне единичных перфомансов?

- Я думаю, что должно быть и то, и другое. Должны быть проекты, рассчитанные на массовость, и должны быть какие-то оригинальные штучные объекты. Лично мне интересней второе. Но это совсем не значит, что массовость не имеет права на жизнь.

- Вас не смущает, что ваши произведения так хрупки и недолговечны?

- Мне кажется, что произведения должны жить в памяти. Например, семь чудес света, от которых остались только пирамиды. Но это не значит, что шесть остальных навсегда забыты. О них помнят. А вот пирамиды удостоились чести материально принадлежать вечности.

Не стоит думать о том, будут ли твои произведения увековечены или нет. Лучше просто делать то, что ты делаешь. И желательно – хорошо. Сегодня, в эпоху Интернета, подход к искусству вообще должен стать более современным, а искусство – быстротечным.

- А есть ли интерес к такому искусству со стороны государства?

- Да, время от времени появляются интересные предложения. Например сейчас в Перми предполагается интересный проект – построить в центре города грандиозную башню. Правда, когда была оглашена стоимость проекта, то энтузиазма поубавилось, но я думаю, мы сделаем там то, что планировали.

Или проект «Парк на один день», который был осуществлен несколько лет назад в парке усадьбы Кривякино в подмосковном Воскресенске. Там из круглых кривых палок были собраны беседки, колоннады, плоты на пруду, качели. Эта усадьба связана с именем писателя Ивана Лажечникова, именно здесь он родился и написал свой знаменитый роман «Ледяной дом». Проект и был задуман ради того, чтобы привлечь к полузабытому Кривякину внимание, и выиграл грант Благотворительного фонда Владимира Потанина в конкурсе «Меняющийся музей в меняющемся мире».

- И все же, где лэнд-арт более органичен? В рамках какого-то общественного ландшафта – в контексте городской архитектуры, или арт-пространства – фестиваля или выставки? Или же нечто подобное имеет право на жизнь и на личной, приватной территории?

- Ленд-арт органичен везде. В этом его универсальность. Ведь создавая объекты в определенном месте, вы просто обязаны исходить из данности, из того, что позволяет или не позволят сама природа, земля, сделать в каждом конкретном случае.

Да, для некоторых проектов нужен масштаб. Но можно создать нечто оригинальное и интересное и на небольшой территории. И я бы с удовольствием поработал на таком частном проекте. Только пока нет ни соответствующей культуры, ни заказчиков, которые бы обладали деньгами вкупе с определенной смелостью и желанием воспринимать новое. Способностью пойти на эксперимент. Потому что творчество всегда непредсказуемо. И мне бы хотелось создавать то, что интересно и с моей точки зрения является искусством, а не подстраиваться под чей-то вкус. Поэтому пока я, скорее, работаю не для конкретного заказчика, а для народа в целом (смеется).

- Русский ленд-арт, на ваш взгляд, будет идти своим путем или пойдет уже проторенной мировыми аналогами дорожкой?

- Ленд-арт – это классическое искусство, и технологии всем известны. Это все не ново. Поэтому наверное, здесь каких-то русских ноу-хау не будет. Хотя можно создать свою интонацию. В этом, я думаю, и должно быть отличие.

“Новая Рига“

Художник Николай Полисский завершил работу над своим третьим большим проектом – “Дровником”, гигантской башней-поленницей. Какое-то время башню можно будет увидеть в натуре перед тем, как она исчезнет. Для это лишь нужно поехать в село Николо-Ленивец на реке Угре, что в Калужской области. Обозреватель Михаил Боде съездил туда и побеседовал с Николаем Полисским.

Михаил Боде: Это уже твой второй “башенный” проект. Первая башня высотой в семь метров была из сена. А нынешняя сложена из дров, эдакая гигантская поленница. О чем ты думал, когда это все делал? Известно, что у башен есть разные функции: культовая (вспомним хотя бы зиккураты Древней Месопотамии, пирамиды ацтеков, минареты и т.д.), оборонительная (замковые и крепостные) и, скажем так, инженерная (радио- и телебашни, например Шуховская на Шаболовке). К какому типу ближе твои башни?

Николай Полисский: Если уж говорить о функциях, то первая, “сенная”, башня была “пищевой” – в конечном счете, все это должно было пойти на корм скоту. То, что ее пришлось сжечь, было по замыслу неправильным (но просто сено начало гнить). Ее должны были сжевать коровы, потом – дать людям молоко, а потом… Короче, понятно, что использованный материал должен был совершить такой круговорот из природы в природу же. А что касается дров, то это всем известный древний мирный энергоноситель (это тебе не атом). В энергию эти дрова превратятся потом в печках моих деревенских друзей, которые одновременно и мои спонсоры.

М.Б.: То есть никакого культового назначения? Просто бытовые, практичные хранилища провианта и топлива.

Н.П.: Да, конечно. Но одновременно это и произведения искусства, созданные, так сказать, с крестьянским подходом.

М.Б.: Но уж больно формы необычные. Обычно ведь сено убирают просто в стога, а дрова складывают эдакой стеночкой. Без всяких выкрутасов. А у тебя не стог, а какой-то спиралевидный минарет, не поленница, а просто копия ступенчатой пирамиды Джосера. Как же без прообразов-то культовых построек?
Н.П.: Ну, может быть. Но на самом деле в таком месте, как Николо-Ленивец, где как бы объединились все красоты русской природы, которые всегда любили наши художники, – живописный поворот реки, заливной луг, дальний лесок, церковь на горке – хотелось поставить что-то значительное, что-то архаичное. А значительное – это всегда что-то древнее. При этом сделать такой огромный объем можно было лишь при этой спиралевидной форме. Когда я разговаривал с умельцами стогования, они утверждали: можно поднять стог на четыре, максимум пять метров, да и то со стогометателем. Я сказал, что будем делать десять метров. И выяснилось, что если постепенно подниматься по пандусу этой винтообразной формы, то можно сметать очень высокий стог. Потом, правда, башня осела до семи метров, понятно, по естественным причинам: усушка.

Что касается дровника или поленницы, то тут такая история. Деревенские оценивают свое благосостояние в том числе и по тому, сколько у них дров. Потому что когда селянин видит, что у него маленький дровник, его охватывает панический ужас: как зимовать-то, побираться что ли? А вид большого дровника вызывает у него, так сказать, чувство глубокого удовлетворения, уверенности в завтрашнем дне. Отсюда и такой большой объем дровяной башни. То, что она получилась четырехступенчатой, почти случайность. Это все от внутренних конструкций.

М.Б.: Можно ли сказать так, что твои башни – это в каком-то смысле символы социального единения и равенства? То есть не у каждого свой стожок или поленница, а один такой гигантский запасник на всех.

Н.П.: Да, как я уже и говорил. Стог должны были съесть коровы, а общим дровником будет обогреваться все наша деревня.

М.Б.: Как местные жители отнеслись к таким необычным для них проектам современного искусства? Было ли с их стороны непонимание и отторжение или же, наоборот, они сразу восприняли эту идею?

Н.П.: Пожалуй, нет. Непонимание было как раз со стороны московской публики: не верили, что я найду деньги на такое дело, что вообще такое возможно сделать в смысле конструкции, посмеивались. Да и я тоже был почти что в панике: все лето косил, а тут пошли дожди, сено начало подгнивать. Меня поддержал наш местный дядя Ваня, с которым мы вместе работали, а потом подтянулись и другие деревенские. Накосили тонну, и это уже внушало какой-то оптимизм. Я подумал: еще пять таких стогов – и башню уже можно строить. Оказалось полной ерундой. Пришлось еще на стороне подкупать – сено ведь утаптывалось и уминалось, его все время не хватало. Невозможно было понять, сколько его вообще надо. И в случае с дровником были сомнения: выйдет ли из этого архитектурное сооружение, хватит ли материала.

М.Б.: Конструкцию подсказали селяне или это твой личный опыт?

Н.П.: Это повседневный деревенский опыт. Выкладываешь простую поленницу и уже понимаешь, что и как. Технология простая, усваиваемая любым сообразительным человеком.

Теперь о реакции местных жителей. Началось все со снеговиков, когда зимой мы с друзьями-художниками и деревенскими вылепили на склоне Угры больше сотни снеговиков. В самом начале у местных было некоторое недоумение – зачем все это? Но сама тема – игровая, традиционная, детская – снимала этот вопрос. Все восприняли это как веселую зимнюю игру и с большим удовольствием приходили лепить. И даже получали некоторое вознаграждение – художники ведь тоже получают какие-то гонорары. На проекте со снеговиками все и определилось: и взаимопонимание, и взаимоотношения, и команда помощников-конструкторов. А на строительство сенной башни приезжали уже волонтеры, группы человек по тридцать, которые бесплатно два раза в неделю помогали нам укладывать сено. Всем было очень весело – работала в основном молодежь – все как-то радостно отмечали, как день ото дня растет башня. Эстетический момент в работе был очень важным.

М.Б.: То есть строительство башен – это еще и эстетическое воспитание селян?

Н.П.: Безусловно. Ребята уже ждут новых проектов, расспрашивают меня. Они видят, что об их башне пишут в газетах и журналах, показывают по местному телевидению. Они понимают, что сделали нечто социально и художественно значимое, а не просто исполняли какие-то барские причуды. С какой-то радостью и энтузиазмом это все воспринимается. Как-то стою в местном магазине, туда вбегает мужик и орет всем: “А вашу башню сейчас показывали по телевизору. На выставке в Москве показывают ее фотографии”. Или плывет плот по Угре, оттуда кричат: “Что за село-то? А, Николо-Ленивец? Так это у вас зиккурат построили?” Даже слово “зиккурат” выучили.

М.Б.: Коль скоро ты помянул магазин, возникает вполне определенный вопрос. Края эти с запущенными колхозами страдают безработицей. Как известно, русский человек в такой ситуации находит для себя естественный выход – пьянство.
Можно ли сказать, что работа на башнях в какой-то степени удерживала селян от этой пагубной страсти? То есть помимо эстетического воспитания работа на художественном объекте была и психотерапией для населения?

Н.П.: Это уж я не знаю, вряд ли работа может кого-то удержать от пьянства. У меня есть два типа помощников. Одни – эдакие художники по жизни, вольные художники, совершенно отпетые алкоголики, свободные от всякого хозяйства. Систематической помощи от них, понятно, нет. Например, мой любимый дядя Ваня. Он может помогать-помогать, а потом резко уйти в свободное плаванье. Но мужик он хваткий и с хорошей смекалкой. Или Женя-”голубец” – колоритный персонаж, Фока и Вася Зуйков – ребята рукастые, со сноровкой, но регулярными посещениями они меня не балуют. Я больше рассчитываю на молодых. Они не такие колоритные персонажи (теряют в алкоголическом очаровании), но зато работящие и надежные. Они ведь и есть, без громких слов, будущее России.

М.Б.: Участники этих проектов стали больше интересоваться современным искусством или они так и не поняли, над чем трудились?

Н.П.: Они не знали, конечно, и до сих пор не знают, что такое современное искусство. Им просто нравится то, что здесь делается: им понятен материал, понятно в общих чертах то, что мы конструируем. Это их обычные крестьянские занятия – заготовка сена и дров. В то же время они видят, что это выливается во что-то необычное и невиданное.

М.Б.: Получается, что из привычных материалов они своими же руками создают подобия каких-то НЛО?

Н.П.: Ну да. Им приятно и интересно видеть, как из привычного и простого вдруг создается небывалое и величественное. Каждый из них потом-то уже, наверное, подумал: да и я бы такое смог сделать. Кстати, по поводу НЛО. Мы это в шутку расшифровываем как Николо-Ленивецкое Общество или Николо-Ленивецкий Объект.

М.Б.: Ты все эти проекты и конструкции придумывал, вероятно, очень долго? Как они родились?

Н.П.: Все пошло от естественного материала, все началось, как я говорил, со снеговиков. Снег – бесплатный материал. И его много. И из него так и хотелось что-то сделать. А потом снег растаял, и появилась трава. Захотелось что-то сделать из травы, из сена (другое дело, что его пришлось потом прикупить). Затем подумал о другом природном материале – о дереве…

М.Б.: То есть у тебя был подход художника-пластика, а не художника-концептуалиста?

Н.П.: Безусловно. Основа проектов – материал. Мне нравится, что критики и искусствоведы находят в этих работах какие-то вторичные и третичные смыслы. Это подтверждает правильность изначального замысла.

М.Б.: Эти твои работы причисляют к лэнд-арту, к ландшафтному, земляному и т.д. искусству. До того ты был знаком с этим видом современного искусства: листал альбомы и журналы, видел фотографии инсталляций в природе американских или британских лэнд-артистов? Слышал о Смиттсоне, Нэше, Голсуорси, о работах в Грисдальском парке в Англии?

Н.П.: В этой сфере образование у меня не было систематическим. Что-то, конечно, видел, что-то слышал. Но ведь что-то и откладывается в подкорке. Я перед собой не ставил задачи – займусь-ка лэнд-артом. Просто я всегда любил природу и как живописец до безумия писал разные пейзажи. А потом подумал: а не начать ли работать в самом этом пространстве и с элементами этого пространства? Оказалось, это возможно.

М.Б.: Значит ли это, что больше ты не будешь заниматься живописью, писать берега Угры?

Н.П.: Нет, вовсе не значит. Просто должна появиться внутренняя мотивация что-то снова изображать на плоскости. По прошествии такого времени сейчас мне уже кажется опасным принадлежать к какому-нибудь направлению или художническому клану. Можно просто отупеть и забыть, ради чего все делается. Раньше все было прекрасно: многим нравилась моя живопись, я ею мог даже в какой-то мере зарабатывать. А потом я понял, что ограничиваю себя в возможностях, в широте видения. Если вдруг появится неодолимое желание писать, то буду писать.

М.Б. Что является настоящим твоим произведение: та реальная башня, которая сейчас стоит в подлеске, или фото- и видеодокументация, которая после нее останется?

Н.П.: Сложный вопрос. Конечно, кто-то добирается до Николы-Ленивца и видит натуральную башню, а большинство увидит ее на фото и на видео. Мне кажется очень важным то, что это произведение останется в памяти. Ведь оно (или они) – временное явление. Специально выбираются временные материалы: снег сходит, сено съедается коровами, дрова сгорают в печках. У них, можно сказать, сезонная жизнь. А носители документации будут показываться на выставках. И то, и другое – часть памяти о произведении. Если бы я был таким гордым и честолюбивым, то ваял бы башни из камня или из бревен. Но я никого не хочу постоянно мучить их видом. Самое надежное место для моих работ – в памяти. Если они того достойны, то их будут помнить. Например, много ли мы знаем о древнейших монументах, большая часть из которых давным-давно разрушена? Однако они – все эти “семь чудес Света” – остались в памяти человечества. Наверное, я нахально сравниваю свои башни с ними? Но думаю, что нечего ими мозолить глаза, и так всего много наворотили.

Михаил Боде. “Место моих произведений – в памяти”. Русский Журнал. 2 Октября 2001.

Напомню, что проект “Башня” Николай Полисский осуществляет в деревне Никола Ленивец Калужской области вместе с ее жителями. Впрочем, самой первой арт-акцией Полисского в этой деревне были “Снеговики”. Собственно башни появились уже после них: “Дровник” из дров, “Сенник” из сена, “Медиабашня” из лозы. Потом “башни” встали на колеса: мужики сплели “кибитки”. Если Полисский не шутит, то в проекте есть и ракета. “Правда, летать она будет невысоко”, – интригует художник…

- Мне всегда хотелось быть современным художником. Но в то же время я любил природу, деревню, писал пейзажи. Как при этом можно стать актуальным, было непонятно. Мне пришлось очистить голову от культурных наслоений, которые дает академическая школа. Я стал смотреть по сторонам и увидел… деревья и траву! Еще хотелось какого-то пафоса, древности, историзма – и пришла идея зиккурата. Форма винта мне показалась интересной, да и из сена ничего другого не сделаешь! Только вот так, поднимаясь по пандусу, укладывая сено все выше и выше… Самое странное, что проект “Башня” стал интересен и народу, и высоколобым интеллектуалам. Мне до сих пор кажется, что меня вот-вот разоблачат!.. А ребята-то меняются! Понятно, что кто-то приходит и уходит, но костяк остается. Это, конечно, не трактористы или хлеборобы, а их дети, молодежь. Они уже называют себя художниками, многое придумают и делают сами. Когда я привожу их на “Арт-Клязьму”, где собираются современные художники из разных стран, на них посматривают косо, но они существуют там “наравне”… А я уже думаю, что они должны сами развиваться, но это очень опасный переход…

- Получается настоящая “одна абсолютно счастливая деревня”!

- Нет! Эта деревня, которая находится всего в 200 километрах от Москвы, – настоящий кошмар. И неизвестно, что с этим делать. Сначала меня приняли агрессивно, потом поняли, оценили, стали доверять. Хотя сплетни ходят до сих пор, но мало. В деревне ведь не спрячешься… Теперь эти ребята бьют копытом, хотят самостоятельности. Они видят, что интересны: их показывают по телевидению, снимаю на видео и фото, публикуют в журналах – значит, они делают что-то важное, нужное. Они получили в руки некую технологию, но я думаю, их творчество не должно быть наивным искусством, тут должно быть что-то третье. И чтобы их признали актуальные художники, они обязательно должны научиться рисовать. Пока это игра, яркая, динамичная, наглая игра, которая дает им ощущение свободы. Она идет сейчас на крике и если бы наши башни были маленькими, их бы не заметили. Но и в крике тоже должна быть мысль…

- Как долго “живут” ваши творения?

- Жизнь любого произведения искусства измеряется память о нем. Зловредные снеговики растаяли за какой-то месяц, а воскресают в течение пяти лет каждую зиму. И этой зимой на Арбате они снова появятся в снежном шоу Полунина. Сенная башня “жила” около года: возводили ее мы летом, а сожгли весной. Я предлагал людям – забирайте домой, скормите коровам. Но крестьяне поленились… Зато дровник сжигать не пришлось – сам “разошелся” по деревне. “Акведук” не очень удался – зима была теплая, он все время таял, построили примерно метров сто, сняли на память и расстались. Телебашня стояла дольше всего – два с половиной года. Потом я стал бояться, что кто-нибудь упадет, потому что народу залезало на нее – кошмар! И на масленицу мы ее сожгли. Герман Виноградов разгуливал вокруг нее голышом, с паяльной лампой на причинном месте – народ хохотал! Одна дама некурящая не выдержала, взяла у мужа сигарету, подбежала и прикурила от лампы…

- Долго будет длиться этот проект?

- Дури хватает надолго! Главное, нельзя выходить в тираж. Вот я и хочу их подставить вместо себя (смеется. – Авт.)! Хочется, чтобы эта игра пошла дальше – и у нас в деревне расширилась, и чтобы кто-то еще подхватил. Но пафос искусства должен остаться. У нас продолжать что-то делать проще всего, все-таки место раскрученное, надо бы фестиваль сделать. Но нужны люди, которые умеют это делать, доставать деньги, разрабатывать план. Сейчас к нам многие приезжают, аплодируют, жмут руки, но денег не дают. Причем мы не делаем что-то совершенно новое, в направлении лэндарт – это искусство на земле – с 50-х годов прошлого века и в Европе, и в Америке наделано много. Многие делают уже сделанное, в искусстве по-другому невозможно…

- А чем вы на жизнь зарабатываете?

- Да всем в комплексе. Когда-то продавал картины. Галереи продают мои фотографии. На башню из сучков дуба и вяза мы получили грант. Есть спонсоры-друзья – это немаловажно. Из-за того, что главный николаленивецкий продукт – это самогон, меня называют самогонщиком, но я от этого открещиваюсь!

Я не могу понять, насколько эти деревенские парни преданы делу, в которое я их втянул: они молчуны. Но не из-за заработка – это точно. Хотя на “Арт-Клязьме”, где николаленивцы готовили и продавали деревенскую еду, они точно заработали. Мы представили пищу как предмет искусства. И очереди были, как в мавзолее! К тому же москвичи устали от одинаковой пищи в плохих условиях, а тут чисто, вкусно! А ведь ехать не хотели, устроили мне истерику. Пришлось уговаривать их хотя бы не пить перед поездкой. Мужики мне говорили: “И что, умирать из-за этой Клязьмы?!”.

Очередная башня от николаленивцев появится в Нижнем Новгороде. Николай Полисский обсуждает сейчас проект “вавилонской башни” с Сергеем Кириенко – собственно заказчиком “стройки”.

Анна Школьная. “Дури хватит надолго”. Народная газета 2002 г.

- Как так вышло, что вы, живописец, превратились в строителя?

- Мне и в живописи хотелось работать с окружающим пространством, создавая его иллюзорные подобия – пейзажи. Но однажды почувствовал, что не могу сделать то, чего хотел. Так что пришлось перейти в реальное пространство деревни Никола-Ленивец. Но я являюсь пластическим художником, а не строителем. Началось все с бесплатного и неиссякаемого материала – снега. Так придумались снеговики. Потом снег на деревенских полях растаял, выросла трава. Из нее сделали что-то такое архаически-значительное и одновременно очень простое – гигантский стог в форме зиккурата. Дальше дровник – не то пирамида, не то замок, в котором важнее всего была богатая фактура дерева. Теперь вот медиабашня из плетенки – прутьев ольхи и березы.

Сознательных цитат из истории архитектуры (пирамид, башен) изначально не было. Я вообще склонен считать свои работы не архитектурными, логическими постройками, а более свободными по духу скульптурами. Когда рисую эскизы, не знаю, что получится в реальности. И это мне очень нравится. Хочется создать нечто по народной технологии, но не ограничивать себя, максимально использовать возможности материала и не задумываться о функциональности. В принципе, я иду за материалом, слушаю, что он мне подсказывает. Я никогда не делаю точных макетов и не имею строгого бюджета. Стараюсь отказаться от рационального подхода. Я что-то улавливаю откуда-то из эфира, а когда начинаю что-то продумывать и объяснять, выходит какая-то банальность.

- Хорошо, вы не строитель. Тогда расскажите о настоящих строителях – деревенских жителях, помогавших реализовывать проекты.

- Как ни странно, все в деревне с пониманием отнеслись к моим проектам. Деревенским понятен сам материал. Они видят, что проекты требуют немалой физической работы. В итоге получается что-то необычное – их это удивляет и радует. К тому же в моих работах есть элемент грубой, крестьянской красоты. Для деревенских жителей башни – реализация амбиций, поскольку о башнях пишет местная пресса, приезжает калужское телевидение, появляются какие-то люди из города, узнавшие об этом месте. Важно, что строительство ведется общиной, коллективно. Здесь ведь абсолютная безработица, так что энтузиазм понятен, тем более все работают “не за так”. Но я вижу, что им это нравится. Местные жители уважают мое искусство, а не просто в погоне за длинным рублем исполняют блажь какого-то московского психа.

Я отдаю своим помощникам часть творческой работы. Ребята порой предлагают варианты, которые мне и в голову не приходили. Меня “ведет” не только материал, но и мои соавторы. Я сам скорее куратор, а не автор.

- А не странно, что крестьяне вместо того, чтобы коров пасти, занимаются современным искусством?

- Наверное, странно. Но здесь никто не задается этим вопросом, не спрашивает “зачем?” Это прерогатива как раз тех, кто приезжает из Москвы. Приезжают – и начинают: “К чему тебе это? Коля, рисуй картины!” Меня такая реакция очень оскорбляет. В деревне же мне все помогают с удовольствием. Может, оттого, что работают со мной нестяжатели – либо отпетые алкоголики, этакие художники по жизни, которым приятнее играть, чем заниматься чем-то полезным, либо дети, которые легко включаются в игру. Начальство национального парка “Угра” меня тоже поддерживает – мне тут можно делать все, что я захочу.

- А как реагируют на ваше искусство на Западе, куда вас начали приглашать?

- В югославском Цетине на биеннале, где я реконструировал древнюю плетеную “церкву” из ивняка и ореха, оказался в схожей ситуации – пришлось работать с простыми мужиками. Они мне здорово помогали. Цетинские жители предлагали свои способы плетения, из музыкальной школы напротив приходили девочки и помогали плести. Когда строить закончили, появились местные старики. Начали по-русски читать нам Есенина, Пушкина (их когда-то учили этому в школе). И тоже никто не задавал вопроса “Зачем?” Руководство биеннале вообще было в восторге – работа вроде бы сложная и большая, а стоит очень мало.

Французы в Кемпере, где я показывал фотодокументацию сенной “Башни”, реагировали прежде всего на “экологическую чистоту” проекта. Нравился и его “демократизм” – то, что башню строили вместе с деревенским народом. Вроде бы и во Франции все оказалось понятно. Теперь вот пригласили в город Ди построить “Александрийский столп” – колонну в честь виноделия из корней винограда. В конце августа поеду – посмотрим, что получится.

Федор Ромер. “Я улавливаю идеи из эфира”. Ежедневный Журнал №032 от 19.08.2002