Николай Полисский

«Арт-Клязьма» — мероприятие уникальное. Совершенно не похожее на ярмарку вроде наших родных «Арт-Москвы» и «Арт-Манежа», отмеряющих сезонные всплески активности на художественном рынке. Во-первых, потому что большинство экспонатов обжило, казалось бы, совершенно непригодные для этого места — корпуса санатория «Клязьминское водохранилище» и берега одноименного водоема. Во-вторых, потому что непригодных на первый взгляд к бытовому употреблению арт-объектов и инсталляций там было гораздо больше, чем «традиционного» искусства, которое можно повесить на стену.

На художественные биеннале вроде тех, что в Венеции, Сан-Паулу или Стамбуле, этот фестиваль тоже не походил. И не только потому, что уступал в масштабе. А потому, что организаторы его решили не обзаводиться куратором и генеральной темой. Причину, по которой комиссар фестиваля Владимир Дубосарский отказался от всех этих атрибутов, можно сформулировать так: «Нет такой темы, к которой нельзя было бы притянуть за уши любое произведение современного искусства. Зачем тогда эта тема?»

Тем лучше — не надо обсуждать актуальность кураторской затеи и подозревать каждый выставленный экспонат в тайном наплевательстве на замысел арт-командора.
Отсчет утопленников

На «Арт-Клязьме» искусство было повсюду: таилось в уголках чудовищных пансионатских руин, висело на ветках, торчало из земли, зарывалось в песок, пряталось в кустах и даже погружалось под воду.

В рощицах вдоль пляжа прижилось самое изящное. Например, «М и Ж» Алены Романовой: пара торсов, мужской и женский, из металлической сетки — хрупкие, немного призрачные, немного мерцающие и очень красивые. Стояли они в тени ели. Тень эта, серебристо-голубая, была не из тех, что исчезают в полдень. Потому что ее написала Алена Кирцова — прямо на траве, на кустах и тропинке. Дальше — «Лесной бал» Якова Каждана — семейство одетых в винтаж берез. В кустах — «Граната» Дмитрия Цветкова — объект, похожий на гигантское эскимо в драгоценной упаковке. И так вдоль всего пляжа — то тут, то там уводящие от воды, не выпускающие из зарослей коварные объекты.

Если хилые прибрежные заросли на время фестиваля превратились в зачарованный лес, то Клязьминское водохранилище — в зачарованный омут. Из ржавой баржи Александр Бродский соорудил сцену. Она же — пункт наблюдения за пейзажем. Прикрыв обращенную от пляжа сторону баржи полиэтиленом, Бродский устроил что-то вроде театрального задника. Задник этот он расчертил на клеточки и прорезал в нем квадратные окошки, в которые время от времени попадали парусные яхты. Так они и путешествовали из клеточки в клеточку, как по морской карте. Пейзаж получил роль в спектакле об искусстве, а Бродский в очередной раз показал, что он может сделать зрелище из чего попало — из кучи ржавого железа и парниковой пленки, например.

В стороне от баржи — островок Утопия Татьяны Пановой. Но не по Томасу Мору, а скорее, по Феллини — два белых призрака, торшер и стул, уютно пристроившиеся друг к другу, болтаются невдалеке от берега. Так, ничего особенного, просто воспоминание, отпущенное в свободное плавание. По другую сторону баржи к изгороди притулился рыбак в желтом резиновом костюме. По тому, как элегантно он держит удочку, можно заподозрить, что это все-таки рыбачка. И правда, породивший ярко-желтое создание Константин Батынков упорно называл свой арт-объект «она».

Ну и конечно (близость воды обязывает) — утопленники. С этим все было в порядке: в точности по расписанию тонул «Титаник», на приколе стоял видавший виды «Титониум», намекавший, что готов залечь на дно в любую минуту. А у самого бережка, на дне специально вырытого черного омута покоилась женская фигура, из уст которой то и дело бежали мелкие пузырьки. Утопленница живо напоминала полумертвую от любви и борьбы Гленн Клоуз, пускающую последние пузыри на дне ванны Майкла Дугласа в фильме «Роковая страсть». Дорожка пузырей завораживала, фигура таинственно улыбалась и светилась в темноте, выложенный черным полиэтиленом омут влек к себе с нечеловеческой силой. Не зря, видно, психоаналитики нас так долго убеждали, что вода что-то такое из нашего подсознания извлекает, что караул.
Радости на сеновале

Кстати, о подсознании. Стоит человеку начать погружаться в свои фантазии у психоаналитика на стильной кожаной кушетке, из него непременно лезет всякая дрянь. «Какая-то подавленная мерзость», — как сказал Честертон, относившийся к Фрейду без всякого почтения. А если человек прилег на сено, то из него, похоже, тоже что-то рано или поздно начинает изливаться, но почему-то все больше в сторону прекрасного. То ли чужие байки про дивные дальние страны, то ли собственные смутные фантазии до того человеком овладевают, что наконец он, не успев как следует отряхнуться, перебирается с сеновала на двор, оттуда на луг и, позабросив все на свете, ваяет это самое прекрасное и желанное. И вот через энное время на лугу вместо стогов вырастает Исаакиевский собор. Почти такой же большой и с куполами: четыре купола сплетены из прутьев наподобие корзин, а главный — это стог сена и есть. Дальше больше — у подножия собора садится самолет, встает на конечную остановку трамвай, вырастает гостиница, ставит на прикол свою кибитку Александр Македонский. И все из прутьев, потому как не Питер все-таки и не Македония какая-нибудь, а Угра. Причем на Клязьме.

Это — не бред, это — проект «Арт-базар», осуществленный четырьмя десятками художников из деревни Никола-Ленивец на Угре. Перечислить все их имена невозможно, потому назову только самое известное — Николай Полисский. Тот самый, который раньше подвиг своих соседей по деревне на ваяние — и появилось на полях около сотни снеговиков, к весне того же года закончивших свое «великое стояние на Угре». Потом он увлек крестьян строительством зиккурата из сена, выставил фотохронику этого деяния на «Арт-Москве» и получил почетное звание «представителя русского лэнд-арта». Раньше было непонятно, чего, собственно, он представитель, если весь лэнд-арт на наших просторах — это сам он и есть. Зато теперь, когда равноправными авторами стали все, кто плел, строил, строгал, кидал вилами сено и готовил им еду, полку «лэнд-артистов» прибыло (треть листа одних фамилий), и Полисский превратился наконец в одного из многих.

И вот вместо фотографий публика увидела настоящие постройки и «объекты». Их было десять. Над всеми возвышался «Полевой стан» — то самое сооружение с куполами, похожее одновременно на пятиглавый собор и семейство буддистских ступ. Вокруг — те самые «Трамвай», «Цилиндры», «Юрта», «Боинг», «Кибитка Александра Македонского», «Амфора» и другие сплетенные из прутьев уютнейшие, заботливо выложенные сеном изнутри коконы разных форм и размеров.

В целом — не проект, а раздолье для интерпретаторов. Подозрительный историк архитектуры при взгляде на «Полевой стан» мог бы решить, что художники с Угры концептуально посмеялись над российским великодержавным пятиглавием. Любители исторических мистификаций вроде тех, что считают этрусков русскими, тоже нашли бы здесь много интересного. Они просто обязаны были заключить, что негры — это те же русские, только очень загорелые, потому как и «кибитка», и «трамвай», и «юрта», и «боинг» и прочие бунгалообразные сооруженьица страсть как напоминают плетеные домишки африканских племен. Ищущий русскую национальную идею непременно обрел бы ее тут, особенно после пары стаканчиков привезенного с Угры самогона. Тот, кому в каждой вертикали мерещится фаллос, обнаружил бы с десяток подтверждений идеям о фаллоцентричности народных культур. А я так скажу: ну и пусть. Потому что «Арт-базар» — проект благорасположенный к человеку, даже если он любитель интерпретаций. В нем красной нитью, лейтмотивом, главной темой протянулась цепочка «привиделось-сделал-сам в восторге». И вообще, кто скажет, что купол — это не стог сена, пусть к нам на сеновал не приходит.
О пользе изящных искусств

На самом деле главным роялем в кустах на фестивале оказался все же не какой-то проект или арт-объект, а ощущение необыкновенной полезности всего, что там было выставлено. Полезности в самом простом, можно сказать, обывательском смысле. Судите сами.

Окажись впечатлительное существо в клязьминском пансионате неделей раньше, его психика надорвалась бы от созерцания убожества советского образца. В период «Арт-Клязьмы» художники это убожество обыграли так, что смешно было все время. Плакат «Их разыскивают» с «плохонькими» черно-белыми фотками Кулика и не менее известных двигателей нашего художественного процесса, «полинявшая» до зелени (такой сам бог велел висеть на обшарпанных стенах) реклама кока-колы, придурковатая «Доска почета пансионата», строившая рожи всем проходящим мимо, постоянно текущее в неподходящем месте нечто (вечно дырявая труба?), «музейные» аудиопрогулки по территории пансионата Ольги Егоровой (Цапли) — что это, как не символ победы искусства над разрухой?

О глубоко практической пользе деревенского «Арт-базара» и говорить не приходится. Все дни фестиваля под куполами «Полевого стана» толпились все без разбору участники художественного процесса. Из «Амфоры», «Трамвая», «Кибитки» (я уж не говорю о «Гостинице») днем и ночью торчали чьи-то ноги и раздавались самые разнообразные звуки — от бесед об Аристотеле до романтических вздохов и от новых интерпретаций проекта до советских песен. Плетеные из прутьев фантазмы калужских крестьян послужили пристанищем многим беззаветно преданным современному искусству.

В конце концов, и арт-объектам вроде нежных металлических зарослей колокольчиков под названием «Шумел камыш», тех же берез, одетых в платья, выкрашенных краской, или вроде тени неземной синевы, упавшей на землю по желанию Кирцовой в мире уже давно нашли применение. Авангардно настроенные садовники поняли, что все это очень органично живет в природе, и включают их теперь в свои насаждения. И неравнодушные к городу архитекторы используют арт-объекты и инсталляции в своих проектах, потому как тоже не дураки — заметили, что современное искусство прекрасно ладит с городской средой. Поэтому так хочется в духе XVIII века написать что-нибудь высокопарное «о сугубой пользе изящных искусств для жизни человеческой». Ведь слет интересных арт-объектов на Клязьме — это здорово, это отлично, классно и достойно всяких похвал. Никто не говорит, что все они — бессмертные шедевры, но хорошего от них много. Так почему, возвращаясь с Клязьмы, попадаешь в город, где современного искусства днем с огнем не сыщешь? Ни на улице, ни в скверике, ни во дворике? Как будто железный занавес опустился между Мытищинским районом и МКАД.

“Эксперт”. Юлия Попова. сентябрь 2003